24 >

     Все  то  лето  буйно  цвела  глициния. Сумерки были полны ее ароматом и
запахом  сигары его отца -- после ужина они оба сидели на галерее в ожидании,
когда  Квентину  пора будет выезжать, между тем как в густом лохматом газоне
беспорядочно  кружились  светляки,  --  этот  запах, этот аромат пять месяцев
спустя  письмо мистера Компсона через суровые снега, надолго сковавшие Новую
Англию,  донесет из Миссисипи до комнаты Квентина в Гарварде. Весь этот день
он  слушал  --  слушал и услышал в 1909 году о том, что по большей части было
ему  уже  известно,  ибо  он  родился там и все еще дышал тем же воздухом, в
котором  звонили  церковные  колокола  в  то воскресное утро 1833 года, а по
воскресеньям слышал даже звон одного из первых трех колоколов с той же самой
колокольни,  вокруг  которой  потомки тех самых голубей кичливо расхаживали,
ворковали  или  описывали  короткие круги, напоминающие бледные мазки жидкой
краски  на  бледном  летнем небе. В то воскресное июньское утро, под мирный,
настойчивый,  не  совсем  гармоничный  --  хоть и в такт, но чуть фальшивый --
колокольный  звон  к  церкви  направлялись  дамы с детьми и дворовые негры с
зонтами  и метелками от мух и даже несколько мужчин (дамы в кринолинах среди
мальчиков,  одетых в суконные костюмчики, и девочек в панталончиках, в юбках
тех  времен,  когда  дамы  не ходили, а шествовали), а когда другие мужчины,
сидевшие  на  веранде  Холстон-Хауса,  задрав ноги на перила, подняли глаза,
перед  ними  откуда ни возьмись явился незнакомец. Когда они его увидели, он
на  своем  крупном  заезженном  чалом  коне доехал уже до середины площади --
словно  и  человек  и  животное  прямо  с  неба  свалились  под яркое солнце
праздничного  летнего  дня,  продолжая  свой  мерный утомленный шаг -- лицо и
лошадь,  которых  никто  из них никогда прежде не видел, имя, которого никто
никогда не слыхал, происхождение и цель, о которых многие из них так никогда
и не узнают. И вот последующие четыре недели (Джефферсон был тогда маленьким
поселком: Холстон-Хаус, здание суда, шесть лавок, кузница и извозчичий двор,
салун,  излюбленный гуртовщиками и бродячими торговцами, три церкви и что-то
около  тридцати жилых домов) имя незнакомца переходило из уст в уста в домах
и   трактирах,  где  собирались  деловые  люди  и  бездельники,  без  устали
повторяемое  на  разные  лады,  как  строфа  и  антистрофа: {Сатпен. Сатпен.
Сатпен. Сатпен}.
     Больше  город о нем почти целый месяц ничего не узнает. Он, несомненно,

Следующая

24 >