248 >

     Сегодня  дыхательных  упражнений не будет. Окно, выходящее на замерзший
пустой  квадратный  дворик,  осталось  закрытым;  на  противоположной  стене
погасли  почти  все окна, кроме двух или трех; часы скоро пробьют полночь, и
их невозмутимый мелодичный звон, прозрачный и хрупкий, как стекло, прозвенит
в неподвижном студеном воздухе (снег уже прошел).
     --  Итак,  старик  велел  черномазому  позвать Генри, -- сказал Шрив. --
И
когда  Генри  явился, старик сказал: "Они не могут пожениться, потому что он
твой  брат",  а  Генри возразил: "Ты лжешь" -- прямо так, с места в карьер, --
без  остановки, без передышки, без ничего, вроде как бы ты нажал кнопку, и в
комнате  зажегся свет. Старик просто сидел, он даже не шелохнулся, не ударил
его, и потому Генри не сказал еще раз: "Ты лжешь" -- ведь теперь он знал, что
так оно и есть, он просто сказал: "Это неправда"; он не сказал: "Я не верю",
а  только:  "Это  неправда",  потому  что  теперь он, может, опять посмотрел
старику в лицо и -- демон тот был или нет -- увидел в нем скорбь и жалость, не
к самому себе, а к Генри: ведь Генри был просто молод, тогда как он (старик)
знал, что у него еще остается храбрость и даже весь его ум...
     Шрив  теперь  уже не сидел, он снова стоял у стола напротив Квентина. В
пальто,  натянутом на купальный халат и криво застегнутом не на те пуговицы,
огромный  и бесформенный, как взъерошенный медведь, он стоял, уставившись на
Квентина   (южанина,  чья  кровь  быстро  остывала  и  потому  бежала  более
стремительно,  быть может, чтоб уравновесить резкие колебания температуры, а
быть  может,  просто  находилась ближе к поверхности), который, сгорбившись,
сидел  на  стуле, засунув руки в карманы, словно пытался согреться, обхватив
себя  обеими  руками;  он  казался очень хрупким и даже болезненно бледным в
свете  лампы, в розовом отблеске, который теперь не давал ни тепла, ни уюта,
между  тем  как  дыханье  их  обоих превращалось в еле заметный парок в этой
холодной  комнате, где их теперь было не двое, а четверо, и те двое, которые
дышали,  были  теперь  не  два  отдельных  индивида,  а нечто одновременно и
большее и меньшее, чем близнецы, нечто, объединенное их общей юностью. Шриву
было  девятнадцать  лет, на несколько месяцев меньше, чем Квентину. У него и
вид  был  точь-в-точь как у девятнадцатилетнего; он принадлежал к тем людям,
чей  возраст  никогда  нельзя  правильно определить, потому что их внешность
точно  соответствует  их возрасту, и потому ты говоришь себе, что ему или ей

Следующая

248 >