3 >

     С третьего часа пополудни и почти до заката долгого, тихого, томительно
жаркого,  мертвого  сентябрьского  дня  они  сидели  в комнате, которую мисс
Колдфилд  до сих пор называла кабинетом, потому что так называл ее отец, -- в
полутемной,  жаркой  и  душной  комнате,  где  уже сорок три лета подряд все
ставни  были  наглухо  закрыты  --  когда мисс Колдфилд была девочкой, кто-то
решил,  что  от  света  и  движения  воздуха  веет жаром, а в темноте всегда
прохладнее, и которую (по мере того, как солнце все ярче и ярче освещало эту
сторону  дома)  рассекали  на  части  желтые  полосы,  трепещущие  мириадами
пылинок,  --  Квентину  казалось, что это ветер вдувает внутрь с облупившихся
ставен  чешуйки  старой  пожухлой  и  мертвой  краски.  За  окном  вилась по
деревянной  решетке  расцветшая второй раз этим летом глициния, на нее время
от  времени  невесть откуда обрушивалась стайка воробьев, с сухим шелестящим
звуком  поднимала  клубы  пыли  и  снова  улетала прочь, а напротив Квентина
сидела  мисс  Колдфилд  в своем вечном трауре -- она носила его уже сорок три
года -- по сестре ли, по отцу или по немужу -- этого не знал никто; прямая как
жердь,  она сидела на простом жестком стуле, который был ей настолько высок,
что  ноги  ее  свисали  с  него прямо и не сгибаясь, словно берцовые кости и
лодыжки  были  сделаны  из  железа,  --  не доставая до полу, как у маленькой
девочки,  они  как  бы  выражали  застывшую  и бессильную ярость, а сама она
мрачным,  измученным,  полным изумления голосом все говорила и говорила -- до
тех  пор,  пока  отказывал  слух,  а  слушатель  терял  нить  и окончательно
переставал  что-либо  понимать,  между  тем  как  давно  умерший  предмет ее
бессильного,  но  неукротимого  гнева,  спокойный,  безобидный  и небрежный,
возникал  из  терпеливо  сонного торжествующего праха, словно пробужденный к
жизни этим негодующим повтором.
     Голос  ее  не  умолкал,  он лишь исчезал. В сгущавшейся вокруг туманной
мгле стоял едва уловимый запах гробов, подслащенный и переслащенный ароматом
вторично  расцветшей  глицинии,  что вилась по наружной стене под свирепым и
тусклым  сентябрьским  солнцем  -- лучи его, казалось, сначала уплотняли этот
аромат,  а  потом  снова  превращали  в  легкое, почти неуловимое дуновенье;
словно  свист  гибкого  хлыста, которым от нечего делать размахивает ленивый
мальчишка,   в  наступавшую  тишину  временами  врывалось  громкое  хлопанье
воробьиных  крыльев  и  острый  запах  старого  женского  тела, давным давно

Следующая

3 >