114 >

сенат  штата  и  в конгресс, а молодые кучками или парами слонялись по леску
или  же,  если  удавалось  заманить  девушек  куда-нибудь в укромный уголок,
по-юношески  неуклюже и грубо ухаживали, обольщали. Она не слушала речей, не
накрывала  столы,  не  пела.  Вместе  с  двумя,  тремя или четырьмя меньшими
девочками она просто сидела, окруженная шумной, нестройной ватагой, ее ядро,
центр,  средоточие,  точно  так  же,  как  и  в  прошлом  году  на  школьных
вечеринках,  источая  сладостный  дурман  зачатия, материнства, но никому не
позволяя до себя дотронуться и даже в этой расковывающей, манящей атмосфере,
которой  она  дышала и в которой двигалась (или, вернее, сидела неподвижно),
умудряясь  сохранить  непреклонную  чистоту,  недоступная  даже мимолетному,
случайному порыву, даже вспышке протестантского религиозного исступления или
любовной  страсти.  Она  словно  бы  знала,  если  не  имя  и не лицо своего
суженого,  то,  во  всяком  случае,  ту  минуту,  тот  миг, для которого она
предназначена,  и ждала этой минуты, а не той, когда можно будет садиться за
стол, как казалось со стороны.
     А  еще  они встречались дома, у девочек. Об этих встречах они, конечно,
уговаривались заранее, и устраивали их, конечно, другие девочки, но если она
и знала, что ее приглашают, чтобы привлечь мальчиков, то виду не показывала.
Она  ночевала  у  подруг,  иногда  гостила  у них по два и по три дня. Ей не
позволяли  ходить  вечером на танцы ни в свою школу, ни в соседние школы или
лавки. Она об этом никогда и не заикалась; или, вернее, брат строго-настрого
запретил  ей это, прежде чем кому-нибудь в голову пришло, что она может туда
попроситься.  Но  бывать  у  подруг он ей не мешал. Он даже сам отвозил ее и
привозил  назад на своей лошади, как возил прежде в школу и из школы, по той
же самой причине, по какой не позволял ей уходить из школы одной и встречать
его  у  лавки,  все  так  же  кипя  злобой и мрачным негодованием, фанатично
убежденный  в  справедливости  своих подозрений, в том, что он не зря тратит
порох,  ехал за много миль, а она все так же держала свой клеенчатый ранец с
ночной  рубашкой и зубной щеткой, захваченными по настоянию матери, и той же
рукой  цеплялась за помочи его комбинезона, и мягкое млечное тело терлось об
его  спину,  и  в  ушах  его  звучало  беспрерывное чавканье, и, наконец, он
осаживал лошадь перед домом, где ее ждали в гости, и рычал:
     -  Да  перестань  ты жевать эту чертову картошку, слезай, отпусти меня,

Следующая

114 >