183 >

всем  ее  требованиям,  а  как  настоящего  мужчину,  с которым она могла бы
создать и построить настоящую жизнь.
     Она пыталась помочь ему в занятиях, вытянуть его, не для того, чтобы он
кончил  школу  или  хотя  бы  чему-то  научился,  стал умнее и образованнее;
видимо,  ей  хотелось  только,  чтобы  он своевременно переходил из класса в
класс,  как все ученики. Сначала он думал, что она, вероятно, хочет дотянуть
его  до  того  класса,  где  ему  следовало  быть по годам, и если бы ей это
удалось,  она,  пожалуй,  предоставила бы его самому себе, пусть переходит в
следующий  класс  или  остается  на  второй год - как требует его характер и
натура.  Быть может, она так и сделала бы. Или, быть может, у нее, у которой
хватило  доброты  попытаться  ему  помочь,  хватило  и ума понять, что он не
только  никогда  не  догонит  своих  сверстников,  но не сможет поспеть и за
теперешними  своими  одноклассниками,  и  даже  более того: все это не имеет
никакого значения, и даже если он останется на второй год, это тоже не имеет
значения, коль скоро она приложила к этому руку.
     Это  была  борьба,  поединок,  молчаливый и упорный, между несокрушимым
стремлением  не  к  любви  или  страсти,  а к браку, и яростным непреклонным
стремлением  к  свободе  и  одиночеству.  В  эту  первую  зиму он должен был
остаться  на  второй  год. Он и сам этого ждал. И не только он - этого ждала
вся  школа.  А  она  никогда  даже  не заговаривала с ним, проходила мимо на
площадке  для  игр,  даже  не  взглянув на него, но каждый день на его парте
непременно  появлялось  яблоко  или кусок пирога, который она уделяла ему из
своего  завтрака,  а  в одном из его учебников - засунутый украдкой листок с
решенными   задачками,   или  исправленными  грамматическими  ошибками,  или
упражнениями,  написанными  круглым,  твердым  детским почерком - обещание и
награда,  которую он отвергал, помощь, которую он отталкивал, и он злился не
потому,  что  видел в этом злоупотребление своей наивностью и доверчивостью,
но потому, что не мог выразить свое презрение и негодование открыто и не был
уверен, что скрытое проявление его чувств - он яростно вышвыривал еду и рвал
листки  бумаги  -  хоть  как-то проникало в эту скромно потупленную, упрямую
головку, обращенную к нему в профиль, или в полоборота, или даже затылком, а
он  даже  никогда  не  слышал,  чтобы она назвала его по имени. А потом один
малыш,  раза  в три меньше него, пропел дразнилку, в которой вместо обычного

Следующая

183 >