229 >

     Под  эту  зиму выдалась осень, которая долго была памятна людям, по ней
отсчитывали   годы   и   припоминали   события.  Засушливая  летняя  жара  -
ослепительные  дни,  когда даже листья на дубах пожухли и увяли, ночи, когда
стройные  ряды  звезд  словно бы в холодном, немигающем удивлении взирали на
землю,  задыхающуюся  в  пыли,  -  наконец  спала, и три недели бабьего лета
истомленная   зноем   земля,   древняя   Лилит,  царствовала,  повелевала  и
владычествовала в эту пору мнимого небытия старой, неумирающей куртизанки. В
эти  голубые, сонные, пустые дни, полные тишины и запаха сжигаемых листьев и
сухостоя,  Рэтлиф,  проходя  между своим домом и городской площадью, видел в
тюремном  окне  две  маленькие  грязные руки, вцепившиеся в решетку немногим
выше,  чем  мог бы дотянуться ребенок. А позже, перед вечером, он видел, как
трое  посетителей  -  его  жена  и  двое детей - входят в тюрьму или выходят
оттуда  после  очередного свидания. В первый день, когда он привел ее к себе
домой, она непременно хотела помогать по хозяйству, делать все, что позволит
его  сестра: подметать полы, мыть посуду, колоть дрова, - словом, то, что до
тех  пор  делали  его  племянницы  и племянники (и тем снискала их юношеское
презрение),  забывая,  как  видно,  о безмолвной, негодующей добродетели его
сестры;  крупная,  но  не толстая, даже стройная, как Рэтлиф понял наконец с
брезгливой  и  сдержанной  жалостью...  нет,  скорее, с участием,- она почти
всегда   ходила   босиком,  простоволосая,  распустив  крашеные,  давно  уже
почерневшие  у  корней  волосы,  с  холодным  лицом, в котором была какая-то
суровая,  не  совсем  еще  увядшая  красота,  хотя,  возможно,  держаться ей
помогала  лишь  давняя,  непоколебимая  уверенность  в  себе  или  же просто
упрямство.  Потому что арестант не только отказался выйти на поруки (если бы
даже  удалось  найти  поручителя),  но даже от защитника отказался. Он стоял
между  двумя  конвоирами,  маленький,  щуплый, худой, как скелет, с упрямым,
словно  им черепа вырезанным лицом, стоял перед судьей так, словно его здесь
и  не было, и слушал, а может быть, и не слушал, обвинительное заключение, а
потом  один из конвоиров тронул его за плечо, и он вернулся в тюрьму, в свою
камеру.  И дело это, как пьеса, где еще не все роли распределены, потому что
некому  взять  роль  вдовы,  сжигающей  себя вместе с покойником мужем, было
отложено,  перенесено  с октябрьской судебной сессии на весеннюю, майскую; и
раза  три  в  неделю  Рэтлиф  видел, как она с детьми, одетыми в обноски его

Следующая

229 >