230 >

племянников  и  племянниц,  входила  в  тюрьму,  и представлял себе, как они
вчетвером  сидят  в  тесной  камере,  пропитанной  вонью креозота и извечных
человеческих  экскрементов  -  пота,  мочи, блевотины, извергнутых извечными
человеческими  муками  -  страхом,  бессилием, надеждой. "Сидят и ждут Флема
Сноупса, - думал он.- Флема Сноупса".
     А  потом  наступила  зима, морозы. Она тем временем нашла работу. Он не
хуже  ее  знал,  что дольше так тянуться не может, ведь как-никак, а это был
дом  его сестры, пусть даже лишь по праву большинства голосов. Так что он не
только  не  удивился,  но  даже  почувствовал облегчение, когда она пришла и
сказала,  что  скоро съедет с квартиры. Но едва он услышал это, что-то в нем
дрогнуло, и он понял, что жалеет детей.
     -  Насчет  работы - это правильно,- сказал он. - Это превосходно. А вот
съезжать  незачем.  Ведь  тогда придется платить и за жилье и за харчи. А вы
должны экономить. Деньги вам понадобятся.
     - Да,- сказала она хрипло.- Понадобятся.
     -  А  он  что, все еще думает...- Он остановил себя. Потом сказал: - Не
слыхать, Флем скоро вернется? А?
     Она не ответила. Да он и не ждал ответа.
     -  Вы  должны  экономить  на чем только можно,- сказал он.- Оставайтесь
здесь.  Платите  ей доллар в неделю за детей, если так у вас будет спокойнее
на  душе.  Едва ли малыш за семь дней съест больше, чем на пятьдесят центов.
Живите пока тут.
     И  она  осталась.  Он отдал ей и детям спою комнату, а сам перебрался к
старшему племяннику. Работала она на окраине, в захудалом грязном пансионе с
весьма двусмысленной репутацией, именовавшемся "Отель Савой". Она уходила на
рассвете,  а кончала работу уже затемно, иногда поздней ночью. Она подметала
комнаты,  стелила  постели,  стряпала,  а  мыть  посуду и растапливать плиту
обязан  был  негр-привратник.  Платили  ей три доллара в неделю на хозяйских
харчах.
     -  Только  вот мозоли она себе набьет, ежели будет ночью бегать босиком
по  комнатам  всяких  там  барышников,  судейских  да страховых агентов, что
облапошивают черномазых,- сказал один городской остряк.
     Но  это  уж  была  ее  забота.  Рэтлиф  ничего  об  этом  не знал, мало
интересовался  сплетнями  и,  к его чести, верил им еще меньше. Ее он теперь
почти  совсем  не  видел,  разве  только по воскресеньям, когда дети в новых
пальтишках,  которые он им купил, и она сама в его старом пальто, за которое
она чуть не силой заставила его взять пятьдесят центов, входили в ворота или

Следующая

230 >