26 >

     Кроме   Уорнеровой   лавки,   хлопкоочистительной  машины,  мельницы  с
крупорушкой,  кузни,  сдаваемой  в  аренду,  школы,  церкви  и трех десятков
домишек, в каждом из которых был слышен звон обоих колоколов, на Французовой
Балке  был конный двор с конюшней, а рядом с ним тенистый, хотя и без клочка
травы  участок,  на  котором  стояло  громоздкое, неуклюжее строение, частью
дощатое,  частью  бревенчатое,  некрашеное,  местами  надстроенное,  которое
именовалось  "Гостиница  Литтлджон",  и  там,  за  приколоченной  к  дереву,
полусмытой  дождями  вывеской,  на  которой красовалось: "НОМИРА с ХАРЧАМИ",
ночевали  и  столовались  разъезжие  торговцы  и скотопромышленники. У стены
длинной  веранды  в ряд вытянулись стулья. В тот вечер, поставив фургончик и
лошадей  в  конюшню,  Рэтлиф сидел после ужина на веранде с пятью или шестью
мужчинами,  которые  прибрели  сюда из соседних домов. Эти люди бывали здесь
всякий  вечер,  но  сегодня  они  собрались  еще до захода солнца, то и дело
поглядывая  на  темный  фасад Уорнеровой лавки, - так люди собираются, чтобы
молча  поглазеть  на  холодную  золу,  оставшуюся  после  линчевания, или на
приставную  лестницу и открытое окно, через которое кто-то бежал, потому что
белый  приказчик, взятый на жалованье в лавку человека, который еще способен
стоять  на  ногах  и  в  здравом  уме,  по  крайней  мере  настолько,  чтобы
обсчитывать  не  себя,  а  покупателей,  был делом таким же неслыханным, как
белая стряпуха на кухне у кого-нибудь из них.
     -  Что  ж,  -  сказал один. - Не знаю, что он за парень, этот, которого
Уорнер  нанял.  Но кровь не водица. И ежели у тебя родня такая лютая, что во
всякий час может поджечь конюшню...
     -  Оно  конечно,  -  сказал Рэтлиф. - Но только старый Эб не подлец. Он
просто озлобился.
     Все  помолчали.  Они  сидели  на стульях или на корточках, не видя друг
друга  в  темноте. Уже совсем смерклось, об ушедшем солнце напоминало только
бледно-зеленое пятно на северо-западе. Закричали козодои, светляки замерцали
и зароились меж деревьев у дороги.
     - Как так озлобился? - сказал наконец кто-то.
     -  А  так,  озлобился  и  все,  - сказал Рэтлиф ласково, непринужденно,
словоохотливо.  -  Сперва  эта  история,  что  была во время войны. Тогда он
никого  не  трогал,  никому  не  вредил и не помогал ни тем, ни другим, знай
занимался  своим делом - барышничал, промышлял лошадьми, а ведь ни барыш, ни
лошади политики никак не касаются, и вдруг является какой-то тип, у которого

Следующая

26 >