3 >

     Французова  Балка  лежала  в  тучной  речной долине, в двадцати милях к
юго-востоку  от Джефферсона. Укрытая и затерянная меж холмами, определенная,
хоть  и без четких границ, примыкающая сразу к двум округам и не подвластная
ни  одному  из них, Французова Балка была когда-то пожалована своему первому
владельцу,  и  до  Гражданской  войны  выросла в огромную плантацию, остатки
которой  -  полый  остов  громадного  дома,  рухнувшие  конюшни, невольничьи
бараки, запущенные сады, аллеи, кирпичные террасы - все еще звались усадьбою
Старого  Француза,  хотя  прежние  ее  границы  существовали теперь только в
старинных,  пожелтевших  записях,  хранившихся  в  архиве  окружного  суда в
Джефферсоне,   и   плодородные  поля  кое-где  давно  уже  снова  заполонила
тростниковая  и  кипарисовая чащоба, у которой они были некогда отвоеваны их
первым хозяином.
     Возможно,  что  он и в самом деле был иностранец, хотя и не обязательно
француз,  потому  что  для  людей, которые пришли после него и почти начисто
стерли  все  его  следы, всякий, кто говорил с малейшим чужеземным акцентом,
чья  наружность  или  даже занятие казались необычными, всякий такой человек
был французом, к какой бы национальности он себя ни причислял, точно так же,
как  городские умники в ту пору (вздумай он, к примеру, обосноваться в самом
Джефферсоне)  непременно окрестили бы его голландцем. Но теперь никто уже не
знал,  откуда  он  был  родом,  даже  шестидесятилетний Билл Уорнер, который
владел  чуть ли не всей прежней плантацией вместе с участком под разрушенной
усадьбой. Потому что он пропал, исчез, этот чужеземец, этот француз, со всей
своей  роскошью.  Его мечта, его бескрайние поля были поделены на маленькие,
чахлые  фермы,  заложенные  и  перезаложенные, и управляющие джефферсонскими
банками грызлись из-за них, прежде чем продать, и, в конце концов, продавали
Биллу  Уорнеру,  и  теперь  от Старого Француза только и осталось что речное
русло,  выпрямленное его невольниками на протяжении почти десяти миль, чтобы
река  в  половодье не затопляла поля, да скелет громадного дома, который его
многочисленные  наследники  целых  тридцать  лет  разбирали  и растаскивали;
ореховые ступени и перила, дубовые паркеты, которым через пятьдесят лет цены
бы  не было, и самые стены - все пошло на дрова. Даже имя его было позабыто,
слава  его  обернулась  пустым  звуком, легендой о земле, вырванной у лесной
чащи,  укрощенной, увековечившей позабытое прозвище, которое то, что явились

Следующая

3 >