5 >

в одном округе, мировым судьей в другом и уполномоченным по выборам в обоих,
а стало быть, от него исходили если не законы, то, по крайней мере, советы и
внушения для его земляков, которые отвергли бы самое понятие "избирательного
округа",  если  бы  когда-нибудь  о нем слышали, и приходили к Биллу Уорнеру
спросить  не  "что  мне  делать?",  а "что бы вы мне велели сделать, ежели б
могли   заставить   меня   сделать   по-вашему?".  Он  был  землевладельцем,
ростовщиком  и  ветеринаром.  Судья Бенбоу из Джефферсона однажды сказал про
него так: человек он с виду мягкий, но никто лучше его не умеет пустить мулу
кровь  или  собрать больше голосов на выборах. Он владел почти всеми лучшими
землями  и  держал  закладные  почти на все земли, которыми еще не владел. В
самой деревне ему принадлежала лавка, хлопкоочистительная машина, мельница с
крупорушкой и кузня, и считалось, мягко говоря, опрометчивостью, если кто по
соседству  делал  закупки,  или  очищал  хлопок,  или молол зерно, или ковал
лошадей  и  мулов  где-нибудь  в  другом  месте. Он был тощий и длинный, как
жердь,  с  рыжеватыми,  тронутыми  сединой,  волосами и усами, с маленькими,
жесткими,  блестящими,  невинно  голубыми  глазами;  он походил на директора
методистской  воскресной  школы,  который  по  будням  служит проводником на
железной дороге, или же наоборот, и которому принадлежит церковь или, может,
железная  дорога,  а  может,  то  и  другое  вместе. Он был хитер, скрытен и
жизнелюбив,  с  раблезианским  складом  ума  и,  весьма вероятно, все еще не
иссякшей  мужскою  силой  (он сделал своей жене шестнадцать детей, но только
двое жили дома, прочие же, плодясь и в землю ложась, разбрелись кто куда, от
Эль-Пасо до Алабамы), о чем позволяла судить его жесткая шевелюра, в которой
даже  в  шестьдесят  лет  было больше рыжих, чем седых волос. Он был разом и
ленив  и энергичен; он ничего не делал (всеми делами управлял его сын), и на
это  уходило  все его время, он исчезал из дому еще до того, как сын успевал
спуститься  к  завтраку, и никто не знал куда, знали только, что он на своей
старой,  жирной  белой  кобыле  может появиться когда и где угодно на десять
миль окрест, и, по крайней мере, раз в месяц, весной, летом и ранней осенью,
люди  видели,  как  он,  привязав  свою  старую  белую  кобылу  к  ближайшей
загородке,  сидит  на самодельном стуле посреди запущенной лужайки в усадьбе
Старого Француза. Стул ему смастерил кузнец, распилив пополам пустой бочонок
из-под  муки,  обровняв  края  и приколотив сиденье, и Уорнер, жуя табак или

Следующая

5 >