50 >

нога  вытянута, в одной руке пачка и отрезанный кусок, в другой нож, который
он  не  до  нес  до  кармана.   И  все  застыли тоже,  молча  и  внимательно
разглядывая  свои  руки  или  то,  на  чем остановился взгляд, когда  Уорнер
замолчал. - За табак, - сказал приказчик.
     -  Ах  так,  -  сказал  Уорнер.  Он спрятал нож, достал из кармана брюк
кожаный бумажник, величиной, формой и цветом похожий на баклажан, вынул пять
центов и отдал приказчику. Рэтлиф не слыхал, как приказчик вышел из лавки, и
не  слыхал, как он туда вернулся. Теперь он понял почему. На приказчике были
резиновые тапочки, тоже новехонькие.
     - Так на чем это я остановился? - сказал Уорнер.
     -  Парень  как  раз  начал  расстегивать  штаны, - добродушно подсказал
Рэтлиф.
     На  другой  день  Рэтлиф  уехал.  Его  гнала  не жестокая необходимость
зарабатывать  себе на хлеб. В этих краях он мог бы добрых полгода переходить
от  стола  к столу и ни разу не опустить руку в карман. Тронуться в путь его
заставил издавна заведенный порядок, неизменное и непрестанное круговращение
сплетен,  удовольствие  переносить их и пересказывать, потому что он уже две
недели,  сидя  на  галерее  лавки,  своими  глазами видел, как накапливаются
свежайшие, животрепещущие новости. Во Французову Балку он попал снова только
через  пять  месяцев. Его путь лежал по четырем округам; он был непреложен и
мог  изменяться лишь в пределах самого себя. За десять лет Рэтлиф ни разу не
побывал  дальше  своих четырех округов, но этим летом в один прекрасный день
он  вдруг  очутился  в  Теннесси.  И не только на чужой земле, но за золотым
барьером,  отгороженный  от  родного штата непрерывно растущей горой звонких
монет.
     Всю весну и лето дела его шли даже слишком хорошо. Он наторговал больше
обычного,  продавая швейные машины и доверяя их в кредит под будущий урожай,
собирал  все  деньги,  какие  оказывалось  возможным  собрать, и продавал за
наличные  те вещи, которые ему удалось выменять, чтобы самому расплатиться с
оптовиком  в  Мемфисе  за  новые  машины, которые он опять-таки продавал под
векселя   с   поручительством,  пока  однажды  не  обнаружил,  что  чуть  не
обанкротился  на  собственных  спекуляциях.  Оптовик  потребовал у него свою
половину  денег  по просроченным двадцатидолларовым векселям. Рэтлиф, в свою
очередь,  быстро  объехал  собственных должников. Он был приветлив, любезен,
сыпал  анекдотами и, казалось, по-прежнему никуда не спешил, но он прижал их
основательно,  так  что  отвертеться было невозможно, хотя хлопок еще только

Следующая

50 >