52 >

за всяким пустяком обращаться к человеку, чьего имени всего два месяца назад
они и слыхом не слыхивали, а он на все вопросы отвечал только "да" или "нет"
и  никогда  не  глядел никому прямо в лицо или глядел так небрежно, мельком,
что  никого  не помнил по имени, но зато никогда не ошибался, считая деньги.
Джоди  Уорнер  -  тот  ошибался  постоянно.  Разумеется, почти всегда в свою
пользу,  и  покупатели  уходили  с катушкой ниток или жестянкой нюхательного
табака,  но  рано или поздно спохватывались и возвращались. Они знали за ним
этот грешок, но в то же время не сомневались, что Джоди, если только словишь
его  за  руку,  сразу  вернет  лишнее  с грубоватым и сердечным дружелюбием,
обратив  все  в  шутку,  хотя, в конце концов, покупатель все-таки далеко не
всегда был уверен, что счет правильный. Они и это ему прощали, потому что он
без  отказа  давал им в кредит продукты, и плуги, и бороны на долгий срок, и
они знали, что придется платить проценты, но все это выглядело великодушно и
щедро,  независимо  от того, ставились эти проценты в окончательный счет или
нет. А приказчик никогда не ошибался.
     -  Вздор,  - сказал Рэтлиф. - Рано или поздно он обязательно попадется.
На  двадцать пять миль в округе нет мужчины, женщины или ребенка, который бы
не  знал,  что в этой лавке есть и что почем, не хуже самого Билла или Джоди
Уорнера.
     -  Ха,  -  сказал  Одэм  Букрайт, плотный, коротконогий, чернобровый, с
живым, подвижным лицом. - То-то и оно.
     - Неужто никто его ни разу еще не словил?
     - Нет, - сказал Букрайт. - И людям это не по нутру. А как же иначе?
     - Конечно, - сказал Рэтлиф. - Как же иначе?
     -  А  с  кредитом что вышло? - сказал другой, долговязый, большеголовый
увалень с редкими волосами и тусклыми, близорукими глазами - его звали Квик,
он  работал  на лесопилке. И он рассказал, как было дело: они сразу увидели,
что  приказчик  никому  не  хочет  верить в долг. Наконец он прямо отказал в
кредите  одному  человеку,  который  за последние пятнадцать лет, по крайней
мере  раз в год по уши залезал в долги, а потом снова вылезал из долгов, и в
тот  же день Билл Уорнер сам примчался на своей старой белой кобыле, которая
екала  селезенкой,  ворвался  в  лавку  и  так  орал, что было слышно даже в
кузнице через дорогу: "Чья это, по-твоему, лавка, черт ее раздери?"
     - Ну, мы как-никак знаем, чья она покамест, - сказал Рэтлиф.
     -  Или  чьей  ее  покамест считают некоторые, - сказал Букрайт. - Но во

Следующая

52 >