Уильям Фолкнер. Деревушка - 2
78 >
беспрестанно тряся головой, пуская слюни. - Скажи, - терпеливо повторил
Сноупс. - Как тебя зовут.
- Айк Х'моуп, - хрипло сказал идиот.
- Ну-ка повтори.
- Айк Х'моуп.
И он засмеялся, хотя через мгновение это был уже не смех, и Рэтлиф
понял, что этот звук никогда и не был смехом - этот гогот, это всхлипывание,
и уже не в силах человеческих остановить этот звук, он летит опрометью и
тащит за собой дыхание, будто летящий стрелой казачий конь тащит за собой
какое-то едва живое существо, а глаза над округленным ртом были недвижны и
незрячи.
- Т-сс! - сказал ему Сноупс. - Тихо! - Он схватил идиота за плечо и
тряс его до тех пор, пока звук, булькая и клокоча, не начал стихать. Тогда
Сноупс стал подталкивать его к двери, и идиот покорно пошел, глядя через
плечо назад, на чурку с двумя порожними жестянками из-под табака, которая
волочилась на конце грязной веревки и чуть было снова не застряла под
прилавком, но Сноупс подтолкнул ее ногой, прежде чем она успела заклиниться.
Неуклюжий, голова болтается, рот разинут, уши острые, как у фавна,
комбинезон, натянутый на толстенные бабьи ляжки, едва не лопается - он снова
заслонил дверь и скрылся. Сноупс затворил дверь и вернулся к конторке. Он
еще раз сплюнул в ящик с песком. - Это Айзек Сноупс. Я его опекун. Хотите
посмотреть бумаги?
Рэтлиф не отвечал. Он глядел на вексель, который положил на конторку,
когда вернулся сюда, с тем же едва уловимым, насмешливым, спокойным
выражением, с каким четыре дня назад в ресторане глядел на свою чашку кофе.
Он взял вексель, так и не взглянув на Сноупса.
- Стало быть, если я сам отдам ему его десять долларов, вы все равно
отберете их как опекун. А если я взыщу эти десять долларов с вас, вы сможете
снова продать вексель. В третий раз. Так, так. - Он вынул из кармана еще
одну спичку и вместе с векселем протянул ее Сноупсу. - Говорят, вы тут
как-то раз сказали, что никогда не жгли денег. Вот вам случай поглядеть,
каково это.
Он смотрел, как горит второй вексель и медленно падает, догорая, в ящик
с грязным песком, как обуглившаяся бумага свертывается и, наконец,
рассыпается под носком ботинка.
Он сошел с крыльца на истоптанную пыль дороги, не пробыв в лавке и
десяти минут. "Еще слава богу, что люди умеют быстро забывать то, что у них
не хватает мужества исправить", - сказал он себе, идя вперед. Пустая дорога,
как в мираже, мерцала в густо насыщенной пыльцою светотени весны. "Да, -