79 >

     - Хмм, -  протянула  мисс  Дженни.  -  Видимо,  дело  в  том,  что  это
единственная твоя знакомая, ничего не знающая о тех креветках.
     - Опять  я,  как  всегда,  разболтался,  -  сказал  Хорес.  -  Придется
надеяться, что вы...
     - Чепуха, - сказала мисс Дженни. - Думаешь, Нарцисса  позволит  кому-то
узнать,  что  ее  родственник  знается  с  людьми,   способными   на   столь
естественные вещи, как любовные утехи, грабеж или кража?
     Скрытностью Нарцисса отличалась. В  течение  всех  четырех  дней  между
Кинстоном и Джефферсоном Хорес рассчитывал на это ее качество. Он  не  ждал,
что она - как и любая женщина - будет слишком уж волноваться из-за  мужчины,
которому не жена и не мать, когда  приходится  тревожиться  и  заботиться  о
сыне. Но скрытности ожидал, потому что сестра в течение тридцати  шести  лет
отличалась ею.
     Когда Хорес подъехал к городскому дому, в одной из комнат  горел  свет.
Войдя, он зашагал по полу, который отмывал сам, проявив с тряпкой не  больше
мастерства, чем с потерянным молотком, которым десять лет назад  заколачивал
окна и ставни, он, так и не научившийся водить машину. Но с тех  пор  прошло
десять лет, вместо того молотка появился новый, которым Хорес извлек неумело
забитые  гвозди,  в  открытые  окна   виднелись   участки   вымытого   пола,
идиллические, словно заброшенные пруды, в призрачном  окружении  зачехленной
мебели.
     Женщина еще не укладывалась и не раздевалась,  только  сняла  шляпку  и
положила на кровать, где спал ребенок. Лежа рядом, они создавали впечатление
неустроенности явственнее, чем искусственное освещение и  свежая  постель  в
пропахшем долгим запустением жилье. Казалось, женственность - это некий ток,
идущий по проводу, на котором висят несколько одинаковых лампочек.
     - У меня на кухне кой-какие вещи, - сказала женщина. - Я сейчас.
     Ребенок лежал на кровати под лампочкой без абажура,  и  Хорес  подумал,
почему это женщины, покидая дом, снимают абажуры со всех ламп,  хотя  больше
ни к чему не притрагиваются; он смотрел на ребенка, на его посиневшие  веки,
образующие на фоне свинцового цвета щечек тусклый, синевато-белый полумесяц,
на влажную тень волос, покрывающих головку, на поднятые, тоже потные ручонки
и думал: "Боже мой. Боже мой".
     Он вспоминал, как впервые  увидел  ребенка  в  ящике  за  печью  в  том
полуразрушенном доме за двенадцать  миль  от  города;  о  гнетущей  близости
Лупоглазого, нависшей над домом  будто  тень  чего-то  размером  со  спичку,

Следующая

79 >